.RU

Розділ 1 особливості науки І наукового знання - страница 8


1

Если рассмотреть наиболее значительные последовательности теорий, имевшие место в истории науки, то видно, что они характеризуются непрерывностью, связывающей их элементы в единое целое. Эта непрерывность есть не что иное, как развитие некоторой исследовательской программы, начало которой может быть положено самыми абстрактными утверждениями. Программа складывается из методологических правил: часть из них - это правила, указывающие, каких путей исследования нужно избегать (отрицательная эвристика), другая часть - это правила, указывающие, какие пути надо избирать и как по ним идти (положительная эвристика).

Даже наука как таковая может рассматриваться как гигантская исследовательская программа, подчиняющаяся основному эвристическому правилу Поппера: «выдвигай гипотезы, имеющие большее эмпирическое содержание, чем у предшествующих»…

Но прежде всего меня интересует не наука в целом, а отдельные исследовательские программы, такие, например, как «картезианская метафизика». Эта метафизика или механическая картина универсума, согласно которой вселенная есть огромный часовой механизм (система вихрей), в котором толчок является единственной причиной движения, функционировала как мощный эвристический принцип. Она тормозила разработку научных теорий, подобных ньютоновской теории дальнодействия (в ее «эссенциалистском» варианте), которые были несовместимы с ней, выступая как отрицательная эвристика. Но с другой стороны, она стимулировала разработку вспомогательных гипотез, спасающих ее от явных противоречий с данными (вроде эллипсов Кеплера), выступая как положительная эвристика.

Отрицательная эвристика: «твердое ядро» программы

У всех исследовательских программ есть «твердое ядро»… Мы должны напрягать нашу изобретательность, чтобы прояснять, развивать уже имеющиеся или выдвигать новые «вспомогательные гипотезы», которые образуют защитный пояс вокруг этого ядра… Защитный пояс должен выдержать главный удар со стороны проверок; защищая таким образом окостеневшее ядро, он должен приспосабливаться, переделываться или даже полностью заменяться, если того требуют интересы обороны. Если все это дает прогрессивный сдвиг проблем, исследовательская программа может считаться успешной. Она неуспешна, если это приводит к регрессивному сдвигу проблем.

Классический пример успешной исследовательской программы - теория тяготения Ньютона. Быть может, это самая успешная из всех когда-либо существовавших исследовательских программ. Когда она возникла впервые, вокруг нее был океан «аномалий» (если угодно, «контрпримеров»), и она вступала в противоречие с теориями, подтверждающими эти аномалии. Но, проявив изумительную изобретательность и блестящее остроумие, ньютонианцы превратили один контрпример за другим в подкрепляющие примеры…

Работая в рамках исследовательской программы, мы можем впасть в отчаяние от слишком долгой серии «опровержений», прежде чем какие-то остроумные и, главное, удачные вспомогательные гипотезы, позволяющие увеличить эмпирическое содержание, не превратят - задним числом - череду поражений в историю громких побед. Это делается либо переоценкой некоторых «ложных фактов», либо введением новых вспомогательных гипотез. Нужно, чтобы каждый следующий шаг исследовательской программы направлялся к увеличению содержания, иными словами, содействовал последовательно прогрессивному теоретическому сдвигу проблем. Кроме того, надо, чтобы, по крайней мере, время от времени это увеличение содержания подкреплялось ретроспективно, программа в целом должна рассматриваться как дискретно прогрессивный эмпирический сдвиг. Это не значит, что каждый шаг на этом пути должен непосредственно вести к наблюдаемому новому факту. Тот смысл, в котором здесь употреблен термин «дискретно», обеспечивает достаточно разумные пределы, в которых может оставаться догматическая приверженность программе, столкнувшись с кажущимися «опровержениями».

Идея «отрицательной эвристики» научной исследовательской программы в значительной степени придает рациональный смысл классическому конвенционализму. Рациональное решение состоит в том, чтобы не допустить «опровержениям» переносить ложность на твердое ядро до тех пор, пока подкрепленное эмпирическое содержание защитного пояса вспомогательных гипотез продолжает увеличиваться. Но…, в отличие от конвенционализма Пуанкаре, мы допускаем возможность того, что при определенных условиях твердое ядро, как мы его понимаем, может разрушиться…

Положительная эвристика: конструкция «защитного пояса» и относительная автономия теоретической науки

Исследовательским программам, наряду с отрицательной, присуща и положительная эвристика… Если отрицательная эвристика определяет «твердое ядро» программы, которое, по решению ее сторонников, полагается «неопровержимым», то положительная эвристика складывается из ряда доводов, более или менее ясных, и предположении, более или менее вероятных, направленных на то, чтобы изменять и развивать «опровержимые варианты» исследовательской программы, как модифицировать, уточнять «опровержимый» защитный пояс.

Положительная эвристика выручает ученого от замешательства перед океаном аномалий. Положительной эвристикой определяется программа, в которую входит система более сложных моделей реальности; внимание ученого сосредоточено на конструировании моделей, соответствующих тем инструкциям, какие изложены в позитивной части его программы. На известные «контрпримеры» и наличные данные он просто не обращает внимания.

Ньютон вначале разработал свою программу для планетарной системы с фиксированным точечным центром - Солнцем и единственной точечной планетой. Именно в этой модели был выведен закон обратного квадрата для эллипса Кеплера. Но такая модель запрещалась третьим законом динамики, а потому должна была уступить место другой модели, в которой и Солнце, и планеты вращались вокруг общего центра притяжения. Такое изменение мотивировалось вовсе не наблюдениями (не было «данных», свидетельствующих об аномалии), а теоретическим затруднением в развитии программы. Затем им была разработана программа для большего числа планет так, как если бы существовали только гелиоцентрические и не было бы никаких межпланетных сил притяжения. Затем он разработал модель, в которой Солнце и планеты были уже не точечными массами, а массивными сферами. И для этого изменения ему не были нужны наблюдения каких-то аномалий; ведь бесконечные значения плотности запрещались, хотя и в неявной форме, исходными принципами теории, поэтому планеты и Солнце должны были обрести объем. Это повлекло за собой серьезные математические трудности, задержавшие публикацию «Начал» более чем на десять лет. Решив эту «головоломку», он приступил к работе над моделью с «вращающимися сферами» и их колебаниями. Затем в модель были введены межпланетные силы и начата работа над решением задач с возмущениями орбит.

С этого момента взгляд Ньютона на факты стал более тревожным. Многие факты прекрасно объяснялись его моделями (качественным образом), но другие не укладывались в схему объяснения. Именно тогда он начал работать с моделями деформированных, а не строго шарообразных планет и т.д…

Очевидная ложность первой модели не могла быть тайной для Ньютона. Именно этот факт лучше всего говорит о существовании положительной эвристики исследовательской программы, о «моделях», с помощью которых происходит ее развитие. «Модель» - это множество граничных условий (возможно, вместе с некоторыми «наблюдательными» теориями), о которых известно, что они должны быть заменены в ходе дальнейшего развития программы. Более или менее известно даже каким способом. Это еще раз говорит о том, какую незначительную роль в исследовательской программе играют «опровержения» какой-либо конкретной модели, они полностью предвидимы, и положительная эвристика является стратегией этого предвидения и дальнейшего «переваривания». Если положительная эвристика ясно определена, то трудности программы имеют скорее математический, чем эмпирический характер.

«Положительная эвристика» исследовательской программы также может быть сформулирована как «метафизический принцип». Например, ньютоновскую программу можно изложить в такой формуле: «Планеты - вращающиеся волчки приблизительно сферической формы, притягивающиеся друг к другу»…

Таким образом, методология научных исследовательских программ объясняет относительную автономию теоретической науки, исторический факт, рациональное объяснение которому не смог дать ранний фальсификационизм . То, какие проблемы подлежат рациональному выбору ученых, работающих в рамках мощных исследовательских программ, зависит в большей степени от положительной эвристики программ, чем от психологически неприятных, но технически неизбежных аномалий. Аномалии регистрируются, но затем о них стараются забыть, в надежде, что придет время и они обратятся в подкрепления программы…

Две иллюстрации: Праут и Бор

Диалектику положительной и отрицательной эвристики в исследовательской программе лучше всего показать на примерах… программы Праута, в основе которой была идея о том, что все атомы состоят из атомов водорода, и программы Бора с ее основной идеей о том, что световое излучение производится электроном, перескакивающим с одной внутриатомной орбиты на другую.

а) Праут: исследовательская программа, прогрессирующая в океане аномалий

В анонимной статье 1815 г. Праут выдвинул утверждение о том, что атомные веса всех чистых химических элементов являются целыми числами. Он очень хорошо знал об огромном количестве аномалий, но говорил, что эти аномалии возникают потому, что обыкновенно употребляемые химические вещества не были достаточно чистыми.

Теория Праута, по сути дела, опровергала одну за другой теории, ранее применявшиеся в очистке химических веществ. Но при этом некоторые химики, не выдерживая напряжения, отказывались от новой исследовательской программы, первые успехи которой еще никак нельзя было назвать окончательной победой…

Следующим поколениям химиков удалось обнаружить весьма существенное скрытое допущение, вводившее в заблуждение исследователей: оно состояло в том, что два химически чистых элемента могут быть разделены не только химическими методами. Идея о том, что два различных химически чистых элемента могут вести себя одинаково во всех химических реакциях, но могут быть разделены физическими методами, требовала изменения, «растяжки» понятия «чистый элемент», что влекло за собой и понятийную «растяжку», расширение самой исследовательской программы. Этот революционный, в высшей степени творческий сдвиг был сделан только школой Резерфорда: лишь «после многих превратностей и самых убедительных опровержений эта гипотеза, столь блестяще выдвинутая Праутом, эдинбургским физиком в 1815 г., спустя сто лет стала краеугольным камнем современных теорий строения атомов». Однако этот творческий прорыв фактически был только побочным результатом прогресса в иной, достаточно далекой, исследовательской программе; сами же сторонники Праута, не имея этого внешнего стимула, даже не пытались, например, построить мощные центрифуги - механизмы для разделения элементов…

Подчеркнем, что в свете методологии исследовательских программ, предложенной здесь, никогда не было рациональных причин, по которым могла бы быть элиминирована программа Праута. Эта программа дала превосходный прогрессивный сдвиг, хотя и сталкивалась с серьезными препятствиями.

б) Бор; исследовательская программа, прогрессирующая на противоречивых основаниях

…Исходная проблема представляла собой загадку: каким образом атомы Резерфорда (то есть мельчайшие планетарные системы с электронами, вращающимися вокруг положительных ядер) могут оставаться устойчивыми; дело в том, что, согласно хорошо подкрепленной теории электромагнетизма Максвелла-Лоренца, такие системы должны коллапсировать. Однако теория Резерфорда также была хорошо подкреплена. Идея Бора заключалась в том, чтобы не обращать внимания на противоречие и сознательно развить исследовательскую программу, «опровержимые» версии которой несовместимы с теорией Максвелла-Лоренца. Он предложил пять постулатов, ставших твердым ядром его программы:

I) Испускание (или поглощение) энергии происходит не непрерывно, как это принимается в обычной электродинамике, а только при переходе системы из одного «стационарного» состояния в другое.

2) Динамическое равновесие системы в стационарных состояниях определяется обычными законами механики, тогда как для перехода системы между различными стационарными состояниями эти законы недействительны.

3) Испускаемое при переходе системы из одного стационарного состояния в другое излучение монохроматично и соотношение между его частотой  и общим количеством излученной энергии Е дается равенством Е = ħ , где ħ - постоянная Планка.

4) Различные стационарные состояния простой системы, состоящей из вращающегося вокруг положительного ядра электрона, определяются из условия, что отношение между обшей энергией, испущенной при образовании данной конфигурации, и числом оборотов электронов является целым кратным ħ/2. Предположение о том, что орбита электрона круговая, равнозначно требованию, чтобы момент импульса вращающегося вокруг ядра электрона был бы целым кратным ħ/2.

5) «Основное» состояние любой атомной системы, то есть состояние, при котором излученная энергия максимальна, определяется из условия, чтобы момент импульса каждого электрона относительно центра его орбиты равнялся ħ/2».

Мы должны видеть решительное различие, имеющее важный методологический смысл, между тем конфликтом, в котором оказались программа Праута и современное ему химическое знание, и конфликтом с современной физикой, в какой вступила программа Бора. Исследовательская программа Праута объявила войну аналитической химии своего времени; ее положительная эвристика имела назначение разгромить своего противника и вытеснить его с занимаемых позиций. Программа Бора не имела подобной цели. Ее положительная эвристика, как бы ни была она успешна, все же заключала в себе противоречие с теорией Максвелла-Лоренца, оставляя его неразрешенным. Чтобы решиться на такое, нужна была смелость даже большая, чем у Праута; Эйнштейн мучился подобной идеей, но посчитал ее неприемлемой и отказался от нее.

Мы видим, что некоторые из самых значительных исследовательских программ в истории науки были привиты к предшествующим программам, с которыми находились в вопиющем противоречии. Например, астрономия Коперника была «привита» к физике Аристотеля, программа Бора - к физике Максвелла…

Когда же росток привитой программы войдет в силу, приходит конец мирному сосуществованию, симбиоз сменяется конкуренцией, и сторонники новой программы пытаются совершенно вытеснить старую.

Очень возможно, что успех его «привитой программы» позднее подтолкнул Бора к мысли, что противоречия в основаниях исследовательской программы могут и даже должны быть возведены в принцип, что такие противоречия не должны слишком заботить исследователя, что к ним можно просто привыкнуть. В 1922 г. Н. Бор пытался снизить стандарты научного критицизма: «Самое большее, чего можно требовать от теории (т.е. Программы), - чтобы (устанавливаемые ею) классификации могли быть продвинуты достаточно далеко, с тем чтобы область наблюдаемого расширялась предсказаниями новых явлений»…

Надо отметить, что в 30-40 е гг. Бор отказался от требования новизны явлений и был готов признать «единственной возможностью согласовывать многообразный материал из области атомных явлений, накапливавшийся день ото дня при исследовании этой новой отрасли знаний». Это означает, что Бор отступил на позицию «спасения явлений», в то время как Эйнштейн саркастически подчеркивал, что «нет такой теории, символы которой кто-то не смог бы подходящим образом увязать с наблюдаемыми величинами».

Однако непротиворечивость… должна оставаться важнейшим регулятивным принципом (стоящим вне и выше требования прогрессивного сдвига проблем), обнаружение противоречий должно рассматриваться как проблема. Причина проста. Если цель науки - истина, наука должна добиваться непротиворечивости; отказываясь от непротиворечивости, наука отказалась бы и от истины. Утверждать, что «мы должны умерить нашу требовательность», то есть соглашаться с противоречиями - слабыми или сильными - значит предаваться методологическому пороку. С другой стороны, из этого не следует, что как только противоречие - или аномалия - обнаружено, развитие программы должно немедленно приостанавливаться; разумный выход может быть в другом: устроить для данного противоречия временный карантин при помощи гипотез ad hoс и довериться положительной эвристике программы. Именно так и поступали даже математики, как свидетельствуют примеры первых вариантов исчисления бесконечно малых и наивной теории множеств…

С этой точки зрения, интересно отметить двойственную роль, какую «принцип соответствия» Бора играл в его программе. С одной стороны, это был важный эвристический принцип, способствовавший выдвижению множества новых научных гипотез, позволявших, в свою очередь, обнаруживать новые факты, особенно в области интенсивности спектральных линий. С другой стороны, он выступал в роли защитного механизма, позволявшего «до предела использовать понятия классических теорий - механики и электродинамики - несмотря на противоречие между этими теориями и квантом действия», вместо того чтобы настаивать на безотлагательной унификации программы…

Разумеется, исследовательская программа квантовой теории в целом была «привитой программой» и поэтому вызывала неприязнь у физиков с глубоко консервативными взглядами, например, у Планка. По отношению к «привитой программе» вообще возможны две крайние и равно нерациональные позиции.

^ Консервативная позиция заключается в том, что развитие новой программы должно быть приостановлено до тех пор, пока не будет каким-то образом устранено противоречие со старой программой, затрагивающее основания обеих программ: работать с противоречивыми основаниями иррационально. «Консерваторы» направляют основные усилия на устранение противоречия, пытаясь объяснить (аппроксимативно) постулаты новой программы, исходя из понятий старой программы, они находят иррациональным развитие новой программы, пока попытки такой редукции не завершатся успешно. Планк избрал именно такой путь. Успеха он не достиг, несмотря на десять лет тяжелого труда…

^ Анархическая позиция по отношению к привитым программам заключается в том, что анархия в основаниях возводится в ранг добродетели, а (слабое) противоречие понимается либо как фундаментальное природное свойство, либо как показатель конечной ограниченности человеческого познания; такая позиция была характерна для некоторых последователей Бора.

^ Рациональная позиция лучше всего представлена Ньютоном, который некогда стоял перед проблемами, в известном смысле похожими на обсуждаемую. Картезианская механика толчка, к которой была первоначально привита механика Ньютона, находилась в (слабом) противоречии с ньютоновской теорией гравитации. Ньютон работал как над своей положительной эвристикой (и добивался успеха), так и над редукционистской программой (без успеха)…

Таким образом, рациональная позиция по отношению к «привитым» программам состоит в том, чтобы использовать их эвристический потенциал, но не смиряться с хаосом в основаниях, из которых они произрастают. «Старая» (до 1925 г.) квантовая теория в основном подчинялась именно такой установке. После 1925 г. «новая» квантовая теория перешла на «анархистскую позицию», а современная квантовая физика в ее «копенгагенской» интерпретации стала одним из главных оплотов философского обскурантизма. В этой новой теории пресловутый «принцип дополнительности» Бора возвел (слабое) противоречие в статус фундаментальной и фактуально достоверной характеристики природы… Начиная с 1925 г. Бор и его единомышленники пошли на новое и беспрецедентное снижение критических стандартов для научных теорий. Разум в современной физике отступил и воцарился анархистский культ невообразимого хаоса. Эйнштейн был против: «Философия успокоения Гейзенберга-Бора - или Религия? - так тонко придумана, что предоставляет верующему до поры до времени мягкую подушку, с которой не так легко спугнуть его». Однако, с другой стороны, слишком высокие стандарты Эйнштейна, быть может, не позволили ему создать (или опубликовать?) модель атома, наподобие боровской, и волновую механику…

Теперь вернемся к логике открытия старой квантовой теории, в частности, остановимся подробнее на ее положительной, эвристике… идея аналогии между строением атома и планетной системой уже намечала в общих чертах весьма обнадеживающую, хотя длительную и нелегкую, программу исследований и даже указывала достаточно ясные принципы, которыми эта программа должна была руководствоваться…

Знаменитая статья Н. Бора 1913 г. была первым шагом в реализации этой исследовательской программы. В ней содержалась первая модель (обозначим ее М1) которая уже была способна предсказывать факты, до этого не предсказуемые ни одной из предшествующих теорий: длины волн спектральных линий водорода (в ульрафиолетовой и дальней инфракрасной областях). Хотя некоторые длины волн водородного спектра были известны до 1913 г. (серии Бальмера (1885) и серии Лащена (1908)), теория Бора предсказывала значительно больше, чем следовало из этих известных серий. Опыты вскоре подкрепили это новое содержание теории: дополнительные боровские серии были открыты Лайманом (1914) , Брэккетом (1922) и Пфундом (1924).

Поскольку серии Бальмера и Лащена были известны до 1913 г., некоторые историки видят в этом пример бэконовского «индуктивного восхождения»: 1) хаос спектральных линий; 2) «эмпирический закон» (Бальмер); 3) теоретическое объяснение (Бор)…

На самом деле проблема Бора заключалась не в том, чтобы объяснить серии Бальмера и Лащена, а в том, чтобы объяснить парадоксальную устойчивость атома Резерфорда. Более того, Бор даже не знал об этих формулах до того, как была написана первая версия его статьи.

Не все новое содержание первой боровской модели М1 нашло подкрепление. Например, М1 претендовала на предсказание всех спектральных линий водорода. Однако были получены экспериментальные свидетельства о таких водородных сериях, которых не могло быть по боровской М1. Это были аномальные ультрафиолетовые серии Пикеринга-Фаулера…

Однако результаты «авторитетных экспериментаторов» не произвели на Бора особого впечатления. Он не сомневался в «точности экспериментов» или «осуществимости их наблюдений»; под сомнение была поставлена «наблюдательная теория». И, действительно, Бор предложил альтернативу. Вначале он разработал новую модель (М2) своей исследовательской программы: ионизованный атом гелия, ядро которого имело заряд, равный удвоенному заряду протона, с единственным электроном на орбите. Эта модель предсказывала ультрафиолетовые серии в спектре ионизованного гелия, которые совпадали с сериями Пикеринга-Фаулера. Это была уже соперничающая теория. Затем он предложил «решающий эксперимент»: он предсказал, что серии Фаулера могут быть получены - и даже с более сильными линиями - в разрядной трубке со смесью хлора и гелия. Более того, Бор объяснил экспериментаторам, даже не взглянув на их приборы, каталитическую роль водорода в эксперименте Фаулера и хлора в предложенном им самим эксперименте. И он был прав. Таким образом, первое очевидное поражение исследовательской программы Бора было превращено в славную победу.

Однако эта победа вскоре была оспорена. Фаулер признал, что его серии относились не к водороду, а к гелию. Но он заметил, что… «укрощение монстра» нельзя признать действительным: длины волн в сериях Фаулера значительно отличались от значений, предсказанных М2 Бора. Следовательно, эти серии, хотя не противоречили М1, опровергали М2, но так как М1 и М2 тесно связаны между собой, то это опровергает и М1

Бор отверг аргументы Фаулера: ну, разумеется, ведь он никогда не относился к М2 с полной серьезностью. Предсказанные им значения основывались на грубых подсчетах, в основу которых было положено вращение электрона вокруг неподвижного ядра: разумеется, на самом деле электрон вращается вокруг общего центра тяжести, разумеется, как всегда, когда решается проблема двух тел, нужно заменить редуцированную массу:



Это была уже модифицированная модель Бора - М3. И Фаулер должен был признать, что Бор опять прав.

Явное опровержение М2 превратилось в победу М3, стало ясно, что М2 и М3 могли быть разработаны в рамках исследовательской программы Бора, как и М17 или М20, без каких бы то ни было стимулов со стороны наблюдения или эксперимента. Именно в это время Эйнштейн сказал о теории Бора: «Это одно из величайших открытий».

Развитие исследовательской программы Бора затем шло как по заранее намеченному плану. Следующим шагом было вычисление эллиптических орбит. Это было сделано Зоммерфельдом в 1915 г. … Однако электроны вращались вокруг ядра с очень высокой скоростью, следовательно, в соответствии с механикой Эйнштейна, их ускорение приводило к заметному изменению массы. Действительное вычисляя такие релятивистские поправки, Зоммерфельд получил новый порядок энергетических уровней и «тонкую структуру» спектра.

Переключение на новую релятивистскую модель потребовало значительно большей математической изощренности и таланта, чем разработка нескольких первых моделей. Достижение Зоммерфельда носило главным образом математический характер.

По иронии судьбы дублеты водородного спектра уже были открыты Майкельсоном в 1891 г. Мозли сразу же после первой публикации Бора заметил, что «гипотеза Бора не может объяснить появление второй, более слабой линии, обнаруживаемой в каждом спектре». Это также не огорчило Бора, он был убежден, что положительная эвристика его исследовательской программы должна рано или поздно объяснить и даже исправить наблюдения Майкельсона. Так и произошло. Конечно, теория Зоммерфельда была несовместима с первыми моделями Бора; более тонкие эксперименты - с исправленными старыми наблюдениями! - дали решающие доказательства в пользу боровской программы. Многие недостатки первых моделей Бора были превращены Зоммерфельдом и его мюнхенской школой в победы исследовательской программы Бора…

Важным уроком анализа исследовательских программ является тот факт, что лишь немногие эксперименты имеют действительное значение для их развития…

Диалектика исследовательских программ поэтому совсем не сводится к чередованию умозрительных догадок и эмпирических опровержений. Типы отношений между процессом развития программы и процессами эмпирических проверок могут быть самыми разнообразными, какой из них осуществляется - вопрос конкретно-исторический. Укажем три наиболее типичных случая.

1) Пусть каждый из следующих друг за другом вариантов Н1, Н2, Н3 успешно предсказывают одни факты и не могут предсказать другие, иначе говоря, каждый из этих вариантов имеет как подкрепления, так и опровержения. Затем предлагается Н4, который предсказывает некоторые новые факты, но при этом выдерживает самые суровые проверки. Мы имеем прогрессивный сдвиг проблем и к тому же благообразное чередование догадок и опровержений в духе Поппера. Можно умиляться этим классическим примером, когда теоретическая и экспериментальная работы шествуют рядышком, рука об руку.

2) Во втором случае мы имеем дело с каким-нибудь одиноким Бором (может быть, даже без предшествующего ему Бальмера), который последовательно разрабатывает Н1, Н2, Н3, Н4, но так самокритичен, что публикует только Н4. Затем Н4 подвергается проверке, и данные оказываются подкрепляющими Н4 - первой (и единственной) опубликованной гипотезы. Тогда теоретик, имеющий дело только с доской и бумагой, оказывается, по-видимости, идущим далеко впереди экспериментатора; перед нами период относительной автономии теоретического прогресса.

3) Теперь представим, что все эмпирические данные, о которых шла речь, уже известны в то время, когда выдвигаются Н1, Н2, НЗ и Н4. Тогда вся эта последовательность теоретических моделей не выступает как прогрессивный сдвиг проблем, и поэтому, хотя все данные подкрепляют его теории, ученый должен работать над новыми гипотезами, чтобы доказать научную значимость своей программы.

После этого методологического отступления вернемся снова к программе Бора. Когда была впервые сформулирована ее положительная эвристика, не все направления развития этой программы можно было предвидеть и планировать. Когда появились некоторые неожиданные трещины в остроумных моделях Зоммерфельда (не были получены некоторые предсказанные спектральные линии), Паули предложил глубокую вспомогательную гипотезу («принцип исключения»), с помощью которой не только были закрыты бреши теории, но придан новый вид периодической системе элементов и предсказаны ранее неизвестные факты…

Но безрассудная смелость, проявлявшаяся в выдвижении диких и необузданных фантазий в качестве научных гипотез, не приносила ощутимых плодов. Программа запаздывала за открытиями «фактов». Неукротимые аномалии заполонили поле исследования. Накапливая бесплодные противоречия и умножая число гипотез ad hoс, программа вступила в регрессивную фазу: она начала, по любимому выражению Поппера. «терять свой эмпирический характер».

Кроме того, многие проблемы, подобные тем, какие возникали в теории возмущений, по-видимому, даже не могли ожидать своего решения в ее рамках. Вскоре возникла соперничающая исследовательская программа - волновая механика. Эта новая программа не только объяснила квантовые условия Планка и Бора уже в своем первом варианте (де Бройль, 1924 г.), она вела к будоражащим открытиям новых фактов (эксперименты Дэвиссона и Джермера*. В последующих, более утонченных вариантах она предложила решения проблем, бывших недосягаемыми для исследователей программы Бора, а также объяснила все те факты, ради которых в боровской программе (в ее позднейших вариантах) выдвигались гипотезы ad hoс, и сделала это с помощью теорий, удовлетворявших самым высоким методологическим критериям. Волновая механика вскоре обогнала, подчинила себе и затем вытеснила программу Бора…

Требование непрерывного роста

Нет ничего такого, что можно было бы назвать решающими экспериментами, по крайней мере, если понимать под ними такие эксперименты, которые способны немедленно опрокидывать исследовательскую программу… Но ученые, конечно, не всегда правильно оценивают эвристические ситуации. Сгоряча ученый может утверждать, что его эксперимент разгромил программу, а часть научного сообщества - тоже сгоряча - может согласиться с его утверждением. Но если ученый из «побежденного» лагеря несколько лет спустя предлагает научное объяснение якобы «решающего эксперимента» в рамках якобы разгромленной программы (или в соответствии с ней), почетный титул может быть снят и «решающий эксперимент» может превратиться из поражения программы в ее новую победу.

Примеров сколько угодно. В XVII веке проводилось множество экспериментов, которые, как свидетельствуют данные историко-социологического анализа, воспринимались очень многими как «решающие» свидетельства против галилеевского закона свободного падения и ньютоновской теории тяготения. В XIX столетии было несколько «решающих экспериментов», основанных на измерениях скорости света, которые «опровергали» корпускулярную теорию и затем оказались ошибочными в свете теории относительности…

Рациональность работает гораздо медленнее, чем принято думать, и к тому же может заблуждаться. Сова Минервы вылетает лишь в полночь. Надеюсь также, что мне удалось показать следующее: непрерывность в науке, упорство в борьбе за выживание некоторых теорий, оправданность некоторого догматизма - все это можно объяснить только в том случае, если наука понимается как поле борьбы исследовательских программ, а не отдельных теорий…

Зрелая наука состоит из исследовательских программ, которыми предсказываются не только ранее неизвестные факты, но, что особенно важно, предвосхищаются также новые вспомогательные теории. Зрелая наука, в отличие от скучной последовательности проб и ошибок, обладает «эвристической силой». Вспомним, что положительная эвристика мощной программы с самого начала задает общую схему предохранительного пояса: эта эвристическая сила порождает автономию теоретической науки.

В этом требовании непрерывного роста заключена моя рациональная реконструкция широко распространенного требования «единства» или «красоты» науки. Она позволяет увидеть слабость двух - по видимости весьма различных - видов теоретической работы. Во-первых, слабость программ, которые, подобно марксизму или фрейдизму, конечно, являются «едиными», предлагают грандиозный план, по которому определенного типа вспомогательные теории изобретаются для того, чтобы поглощать аномалии, но которые в действительности всегда изобретают свои вспомогательные теории вослед одним фактам, не предвидя в то же время других… Во-вторых, она бьет по приглаженным, не требующим воображения скучным сериям «эмпирических» подгонок, которые так часто встречаются, например, в современной социальной психологии. Такого рода подгонки способны с помощью так называемой «статистической техники» сделать возможными некоторые «новые» предсказания и даже наволхвовать несколько неожиданных крупиц истины. Но в таком теоретизировании нет никакой объединяющей идеи, никакой эвристической силы, никакой непрерывности. Из них нельзя составить исследовательскую программу, и в целом они бесполезны.

Мое понимание научной рациональности, хотя и основанное на концепции Поппера, все же отходит от некоторых его общих идей. До известной степени я присоединяюсь как к конвенционалистской позиции Леруа в отношении теорий, так и к конвенционализму Поппера по отношению к базисным предложениям. С этой точки зрения, ученые (и, как я показал, математики) поступают совсем не иррационально, когда пытаются не замечать контрпримеры, или, как они предпочитают их называть, «непокорные» или «необъяснимые» примеры, и рассматривают проблемы в той последовательности, какую диктует положительная эвристика их программы, разрабатывают и применяют свои теории, не считаясь ни с чем. Вопреки фальсификационистской морали Поппера, ученые нередко и вполне рационально утверждают, что «экспериментальные результаты ненадежны или что расхождения, которые, мол, существуют между данной теорией и экспериментальными результатами лежат на поверхности явлений и исчезнут при дальнейшем развитии нашего познания». И поступая так, они могут вовсе не идти «вразрез с той критической установкой, которая... должна характеризовать ученого»…

Догматическая установка науки, которой объясняются ее стабильные периоды, взята Куном как главная особенность «нормальной науки». Концептуальный каркас, в рамках которого Кун пытается объяснить непрерывность научного развития, заимствован из социальной психологии; я же предпочитаю нормативный подход к эпистемологии. Я смотрю на непрерывность науки сквозь «попперовские очки». Поэтому там, где Кун видит «парадигмы», я вижу еще и рациональные «исследовательские программы».


С. ТУЛМИН

Тулмін (Toulmin) Стівен Еделстон (1922-1998) – англійський філософ постпозитивістського напрямку. Доктор філософії (1948), лектор по філософії науки в Оксфорді (до 1960), викладав у Чиказькому університеті (1973-1992). Основні роботи: «Імовірність» (1950), «Філософія науки» (1953), «Способи використання аргументації» (1958), «Передбачення й розуміння» (1961), «Походження науки» (в 3-х тт., 1961-1965), «Людське розуміння» (1972), «Знання і дія» (1976), «Космополіс» (1989).

Ранні роботи Тулміна присвячені критиці неопозитивістскої концепції науки. Пізніше він формулює власну еволюціоністську дослідницьку програму в эпістемології, в основі якої лежить ідея еволюції стандартів раціональності й «колективного розуміння» у науці. У рамках своєї концепції Тулмін увів ряд ключових для сучасної эпістемології понять: «раціональна ініціатива», «концептуальний відбір», «матриця розуміння», «інтелектуальна екологія».

Наука розглядається Тулміном як якась сукупність «історичних популяцій» логічно незалежних понять і теорій, кожна з яких має свою власну, відмінну від інших історію, структуру й зміст. Наукові дисципліни виступають у Тулміна як такі раціональні ініціативи, що історично розвиваються, та у яких поняття знаходять своє колективне застосування.

На противагу неопозитивістським уявленням про наукове мислення як строге слідування логічним процедурам, Тулмін вважає основою наукового мислення розуміння, що задається, з одного боку, відповідністю «матрицям» (стандартам) розуміння, прийнятим у науковому співтоваристві в даний історичний період, з іншого боку, проблемними ситуаціями й прецедентами, що виступають основою «поліпшення розуміння». Самі стандарти розуміння змінюються в ході «концептуального відбору» нововведень. Тому наукова раціональність не може визначатися загальними логічними нормами, а скоріше повинна розглядатися за аналогією із прецедентним правом у юриспруденції.

^ КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ РЕВОЛЮЦИИ В НАУКЕ1

…Основная цель данной статьи состоит в том, чтобы прояснить вопросы, встающие в связи с выработкой альтернативного логическому эмпиризму аналитического подхода к «научной оценке»… Я попытаюсь показать, что философию науки следует понимать не как расширение математической логики, а как развитие истории научных идей. Эту позицию в прошлом веке защищал У. Уэвелл.

В качестве исходного пункта нашего анализа рассмотрим некоторые идеи относительно структуры научных теорий, сформулированные Р.Дж. Коллингвудом в его работе «Очерк метафизики» (1940). До недавнего времени значение этой книги недооценивалось.

Перечитывая эту книгу сейчас – двадцать пять лет спустя и в новой ситуации, - мы должны отнестись к ней совершенно иначе. Идея о том, что задачи концептуального анализа требуют, помимо всего прочего, изучения концептуальной истории, начинает казаться все менее странной…

Коллингвуд обращает свое внимание на иерархию вопросов и утверждений в естественных науках. Это иерархия иного рода, чем та, которая обычно обсуждается в книгах по индуктивной логике. Согласно Коллингвуду, общие, всеохватывающие принципы естествознания не являются «большими посылками» «универсальных суждений», из которых дедуктивно выводятся специфические и частные утверждения. Такая структура пригодна только для математических наук, базисные понятия которых четко установлены и фиксированы: наиболее типичным примером такого построения является евклидова геометрия, превратившаяся в интеллектуальную окаменелость. В естествознании же специальные утверждения и вопросы получают свое значение только при их соотнесении с принимаемыми общими доктринами… Таким образом, значимость и приемлемость сравнительно узких понятий и концепций естествознания обусловлена значимостью и приемлемостью более широких понятий и концепций. В любой естественной науке наиболее общие предпосылки определяют базисные понятия и схемы рассуждений, используемые в каждой интерпретации данного частного аспекта природы, и, следовательно, они определяют фундаментальные вопросы, благодаря решению которых продвигаются вперед исследования в этой области.

В качестве типичного примера структуры естественной науки можно привести классическую физику XIX века, в основе которой лежит целый ряд неявных предпосылок, например предположение о том, что локальное движение тел можно объяснять, абстрагируясь от их цвета и запаха, что «действия» и «силы» можно отождествлять с изменениями линейной скорости и т.п. Эти предположения являются фундаментальными и общими гипотезами или предпосылками, и от них зависит значение специальных понятий физики XIX столетия. Говоря как историк науки, я утверждаю, что такое понимание имеет глубокий смысл. Действительно, если устранить общие аксиомы ньютоновской динамики, то специальные утверждения о силах и их влиянии на движение не могут быть фальсифицированы: они просто отсутствуют в такой теории… Частные динамические объяснения в классической физике предполагают ньютоновское понятие инерции…

Коллингвуд был, несомненно, прав также и в другом своем утверждении, а именно что решающие интеллектуальные переходы в науке связаны с изменением базисных предположений. При изучении этих переходов следует обращать внимание на их историческую основу, то есть на тот процесс, в котором идеалы объяснения, или абсолютные предпосылки, сменяют друг друга…

Трудности, возникающие в связи с действием «абсолютных предпосылок», Коллингвуд везде прямо уподобляет «социальным напряжениям», возникающим в культуре, обществе или цивилизации, и дает понять, что интеллектуальные «напряжения» в системе наших идей в определенных отношениях могут быть действительно связаны с более широкими социальными или культурными кризисами.

Такой вывод не должен нас удивлять. В сущности, подход Коллингвуда предполагает невозможность полной рациональности концептуальных изменений, и это следует из того, что он тяготел к причинному пониманию таких изменений. Однако в любом случае Коллингвуд заслуживает уважения за то, что он ясно сформулировал тот вопрос относительно концептуальной эволюции, который до сих пор не получил ответа, а именно: «Каким образом - при каких обстоятельствах, и благодаря какому процессу - наши фундаментальные понятия сменяют друг друга?».

В последние годы этот вопрос вновь был поставлен, и ныне он широко обсуждается. Инициатором этого обсуждения явился Томас Кун…

Концепция Куна опирается на контраст между двумя типами научного изменения. В течение длительных периодов «нормальной науки», утверждает он, в научной области, скажем в физике, господствует авторитет главенствующей теории, или «парадигмы»: для исследователей данной области она определяет, какие вопросы могут здесь возникать, какие интерпретации являются законными и т.п., и ученые, работающие в рамках соответствующей «парадигмы», образуют некоторую «школу», очень похожую на художественные школы. Эти «нормальные» фазы прерываются внезапными и радикальными трансформациями - Кун называет их «научными революциями», - во время которых одна главенствующая теория (например, механика Галилея и Ньютона) заменяется другой (например, механикой Эйнштейна и Гейзенберга).

Этот контраст между «нормальными» и «революционными» изменениями Кун интерпретирует двумя альтернативными способами: в одних случаях он дает ему философскую интерпретацию, в других - социологическую. Его использование витгенштейновского термина «парадигма» является соответственно двусмысленным…

Первая, философская интерпретация напоминает позицию Коллингвуда: его «абсолютные предпосылки» теперь выступают как предположения о первичности и фундаментальности отдельных «парадигм», а куновская последовательность «кризисов и революций» аналогична последовательности «напряжений и модификаций» Коллингвуда. Однако уже в самом начале своей деятельности - особенно в… статье о догмах в науке - Кун явно считал, что делает нечто большее, чем простое повторение философских построений Коллингвуда. В то время он питал надежду на то, что ему удастся совместить философскую и социологическую интерпретации, и даже в последующей фазе развития своей концепции он не пришел к полному устранению социологической интерпретации… Подчеркивая ценность догм в науке, Кун не ограничивается тем утверждением, что общие схемы теории функционируют «парадигматически», ибо в построении теории на надежной парадигматической основе нет ничего «догматического», однако он делал вывод, что даже узость мышления может быть целесообразной для развития науки. В этом пункте становится важным различие между приводимыми им иллюстрациями. В то время как динамическая теория, изложенная в «Началах» Ньютона, сохраняла свой интеллектуальный авторитет вплоть до конца XIX столетия, влияние его «Оптики» было гораздо меньшим и прекратилось гораздо быстрее. Поэтому если в подтверждение некоторой теории научного изменения мы ссылаемся на обе названные работы, то следует прямо признать различие между ними, а не считать их иллюстрациями одного и того же явления…

После 1961 года Кун уже не говорит о «догмах» и концентрирует свое внимание на философской идее «парадигмы», которая представляет собой теорию, обладающую полноправным интеллектуальным авторитетом (Поэтому в третьей фазе развития своей концепции Кун вплотную подходит к отождествлению термина «парадигма» с выражением «фундаментальная теория»)… «Научная революция», с точки зрения Куна1, настолько глубоко и полно изменяет интеллектуальные средства, что ученые, работающие в рамках новой парадигмы, не будут иметь ни одного теоретического понятия, которое было бы общим для них и их коллег, все еще придерживающихся старой парадигмы; поэтому сторонники разных парадигм не смогут говорить друг с другом об их общей области исследования и будут «видеть» мир совершенно по-разному. Напротив, в период «нормальной» науки не существует такого взаимного непонимания или радикальной трансформации схем нашего опыта: нормальная наука существенно едина и ученые заняты работой в рамках общей для всех структуры фундаментальных понятий.

Однако с 1965 года даже это различие между нормальным и революционным развитием становится неясным. Критики убедили Куна в том, что во всех науках глубокие концептуальные изменения происходят часто, и он начал описывать все научные изменения или большую их часть как последовательность небольших революций, или микрореволюций, превратив, таким образом, развитие научной теории в «непрерывную революцию»…

Вместе с тем слишком упрощенной оказывается и куновская идея «нормальной» науки… Вместо прямого противопоставления «научной революции» «нормальному» научному развитию, что было центральным пунктом первоначальной куновской концепции, новые микрореволюции становятся теперь единицами изменения и в нормальной, и в революционной фазах развития науки. Однако, как только мы принимаем это, мы сразу же должны отказаться от истолкования научных революций как настолько глубоких и радикальных, что они не могут быть объяснены ни в старой, ни в новой системе мышления. Как в политической, так и в научной сфере, называя изменение «революционным», мы тем самым не снимаем с себя обязанности объяснить «обстоятельства и процессы», которые имеют место при этом изменении.

Рассмотрение идей Коллингвуда и Куна показало, что эти мыслители сталкиваются с одними и теми же проблемами. Первая из этих проблем состоит в следующем. Любая попытка охарактеризовать научное развитие как чередование четко разделенных «нормальных» и «революционных» фаз содержит в себе нечто ложное, а именно мысль о том, что теоретическая схема либо полностью переходит от ее создателя к его ученикам (как в «нормальной науке» Куна, в которой все ученые должны лишь добавлять отдельные детали в существующую схему), либо вообще не переходит от одних ученых к другим (как в его подлинных «революциях», когда пропасть между старым и новым является непреодолимой). В действительности же передача в науке теоретических схем всегда является более или менее неполной - за исключением тех случаев, когда речь идет о передаче схоластических или совершенно окаменевших понятий.

Вторая проблема, не решенная Коллингвудом и Куном, состоит в том, что оба они испытывают значительные трудности при попытке рационально истолковать изменения в «абсолютных предпосылках» или в парадигмах. В этом отношении их положение аналогично ситуации, в которой находились логические эмпиристы, хотя по всем другим пунктам их позиция резко отличается от позиции логических эмпиристов… Однако после работ Куна и Коллингвуда наша исходная проблема сохранилась: каково точное место рационального выбора в процессе фундаментального концептуального развития.

На этом я заканчиваю анализ идей Коллингвуда и Куна и перехожу к выдвижению моих собственных рабочих гипотез. Эти гипотезы возвращают нас к исходному пункту нашего рассмотрения - к такому пониманию концептуальных изменений в науке, которое пролило бы некоторый свет на «экологию» научного выбора и оценки. Теперь - после проведенного обсуждения - мы несколько ближе к нашей цели. Действительно, когда Кун стал говорить о научном мышлении как переживающем постоянную революцию, а единицами изменения оказались определенные интеллектуальные микрореволюции, такое понимание помогает нам решать стоящую перед нами проблему, но только при одном условии - нужно сделать абсолютно ясным, в каком именно смысле микрореволюции должны рассматриваться как единицы изменения…

«Микрореволюции» в научной теории могут быть одного из двух различных видов. Микрореволюция может представлять собой одно из специальных концептуальных новшеств, предлагаемых в данной науке в определенное время, - новшеств, которые распространяются среди ученых в течение нескольких недель, месяцев или даже лет, прежде чем будут окончательно отвергнуты или приняты. В других случаях микрореволюция оказывается некоторым подклассом теоретических новшеств, которые устанавливаются в рамках данной научной традиции и тем самым модифицируют эту традицию. Таким образом, моя первая гипотеза состоит в следующем: когда мы рассматриваем концептуальные изменения, происходящие в рамках какой-либо интеллектуальной традиции, мы должны проводить различие между: 1) единицами отклонения или концептуальными вариантами, циркулирующими в данной дисциплине в некоторый период времени, и 2) единицами эффективной модификации, то есть теми немногими вариантами, которые включаются в концептуальную традицию этой дисциплины. Для обсуждения развития научной традиции в указанных двух различных аспектах мы будем использовать специальные термины: 1) нововведения - возможные способы развития существующей традиции, предлагаемые ее сторонниками, и 2) отбор - решение ученых выбрать некоторые из предлагаемых нововведений и посредством избранных нововведений модифицировать традицию.

Сформулированное различение дает возможность выдвинуть мою вторую гипотезу: при изучении концептуального развития некоторой научной традиции мы сталкиваемся с процессом избирательного закрепления предпочитаемых научным сообществом интеллектуальных вариантов, то есть с процессом, имеющим определенное сходство с дарвиновским отбором. Поэтому мы должны быть готовы к поискам тех критериев, на основе которых профессиональные группы ученых осуществляют этот отбор в тот или иной период времени. Хотя эти критерии часто можно выявить четким образом, Коллингвуд, по-видимому, был прав, указывая на то, что в периоды глубоких интеллектуальных потрясений они могут не получить явной формулировки. Это и дает основание говорить о новых идеях, как о результатах «процесса бессознательного творчества».

Если переформулировать проблему интеллектуальной эволюции с помощью введенных терминов, то мне кажется, что мы встанем на путь решения некоторых ранее возникших трудностей, касающихся взаимоотношения внешних и внутренних факторов развития наших интеллектуальных традиций в науке и в других областях. Мы теперь можем различить по крайней мере три разных аспекта этого развития и относительно каждого из этих аспектов рассматривать отдельно, в какой степени он обусловлен внешними или внутренними факторами. Общее количество нововведений, возникающих в данной области в то или иное время, - это одно; превалирующее направление, в котором преимущественно создаются эти нововведения, - это другое; наконец, критерии отбора, на основе которых отдельные нововведения выбираются для включения в данную научную традицию, - это третье. Если эти различия ясны, то наивно спрашивать о том, можно ли объяснить развитие научных теорий целиком за счет влияния внутренних факторов (выделяя при этом проблемы, получающие решения, которые в свою очередь ставят новые проблемы и т.д.) или за счет влияния внешних факторов, играющих в этом случае определяющую роль. Вместо этого теперь мы должны признать, что различные аспекты концептуального развития в любой науке будут обусловлены совершенно разными группами факторов.

Учитывая сказанное, мы сможем объяснить значительную массу интеллектуальных научных нововведений, полученных в определенных социальных условиях, благоприятными возможностями, созданными в этом случае для научной работы, - следовательно, значительная часть нововведений будет существенно обусловлена факторами, внешними по отношению к науке. Напротив, критерии отбора, на основе которых оцениваются концептуальные нововведения, будут в значительной степени чисто профессиональными и поэтому в основном внутренними, связанными с непосредственными техническими проблемами науки: с определенной точки зрения они даже должны носить целиком внутренний характер, хотя это скорее только идеал, такой идеал, который невозможно полностью реализовать. И, наконец, направление, в котором преимущественно накапливаются концептуальные нововведения в той или иной науке, представляет собой сложную смесь факторов - как внутренних, так и внешних…

Если реальный процесс интеллектуального изменения описывается в категориях традиции, нововведения и отбора, тогда то, что я… назвал «интеллектуальной оценкой», должно занять определенное место в этом процессе развития. Теперь я могу сформулировать свою третью гипотезу: рассматривая достоинства конкурирующих научных теорий - как и любых других творческих нововведений, - мы должны обращать внимание на критерии отбора, которые действительно руководят выбором между имеющимися концептуальными нововведениями в каждый отдельный момент времени. Из этой гипотезы вытекает следующее следствие: критерии, используемые с полным правом в данной специфической научной ситуации, по-видимому, зависят от контекста - в той же степени, в какой моральные критерии зависят от действия. В ходе истории эти критерии могут в определенной степени прогрессивно совершенствоваться…

Если сформулированные выше гипотезы приемлемы (а это должно быть доказано), то концептуальное изменение нельзя рассматривать как то, что «иногда случается», и, следовательно, его нельзя считать некоторым «социологическим феноменом». Оно представляет собой, скорее, результат выбора между альтернативными концептуальными вариантами; эти варианты, полученные учеными определенного поколения и определенной традиции, дают ту основу, опираясь на которую мы можем понять и проанализировать соответствующие критерии научной оценки. Таким образом, противопоставление моральных и интеллектуальных оценок… неоправданно: в обеих сферах критерии оценки должны быть связаны с ситуацией, в которой они применяются «экологически», а не привносятся априори.

Предлагаемый подход к проблеме концептуальных изменений обладает определенными преимуществами, хотя за них, конечно, приходится расплачиваться. Очевидным преимуществом является реалистичность этого подхода. Если критерии отбора являются результатом исследования реального процесса концептуального изменения, то их важность для науки очевидна, и мы не столкнемся с теми трудностями, которые встают перед формализованными системами индуктивной логики, - отсутствие каких-либо ясных указаний на то, каким образом логические стандарты можно использовать для оценки реальной научной практики. Вместе с тем философские претензии такого подхода оказываются значительно скромнее. Действительно, если мы хотим сформулировать четкие критерии интеллектуального выбора, фактически действующие в науке, то построение, к которому мы придем, будет существенно дескриптивным. Отсюда вытекают два следствия. Во-первых, философы больше не могут диктовать принципы, с которыми ученые обязаны согласовывать свою теоретическую работу, и будут содействовать прогрессу науки только своим участием в дискуссиях на равных правах со всеми другими ее участниками. Во-вторых, приспособление к общепринятым взглядам дает гарантии научного прогресса. Выбор между концептуальными вариантами, существующими в определенное время, ориентирован на установленные критерии отбора и не обязательно в каждом случае приводит к модификации теории.

Эти ограничения ставят философию в один ряд с этикой. А этика еще в XVIII веке столкнулась с проблемой, что правильные действия, то есть действия в соответствии со стандартами, установленными до совершения действия, не всегда приводят к наилучшему результату. В настоящее время большинство философов, занимающихся этикой, согласны с тем, что в этой области едва ли можно требовать аналитических гарантий. Максимально мы можем утверждать лишь следующее: общая тенденция некоторого морального кодекса порождать добро должна иметь прямое отношение к нашей приверженности этому кодексу, хотя «руководство для жизни» человек часто получает, попадая в промежуточные ситуации. Аналогичное положение имеет место и с интеллектуальными оценками: мы можем лишь сказать, что постоянное выделение и отбор концептуальных вариантов приводит, по-видимому, к достижению таких интеллектуальных целей, которые по своей природе достижимы; в то же время любая попытка опереться на априорные стандарты может увести нас от достижимого «хорошего» к идеальному, но недостижимому «наилучшему».

Наконец сделаем наше последнее замечание. Георг Пауль, рассматривая взаимоотношение метафизики и морали, однажды отметил: роль метафизики сводится в основном к арьергардному действию, откладываемому до того момента, когда естествоиспытатель совершит какую-либо ошибку. Провести различие между желаемым и действительным, проанализировав формальные аспекты выбора и оценки, не связывая себя с какой-либо нравственной позицией, – все это можно сделать только для данного момента. Если же отвлечься от этого момента, то концептуальный анализ морального рассуждения выливается в историко-социологический анализ моральных традиций. То же самое, как мне кажется, справедливо для философии науки и других интеллектуальных дисциплин…

Это заключение может показаться открытой поддержкой концепции «генетической ошибки», однако это не так. Изучение отдельного концептуального выбора в науке на его историческом и общекультурном фоне не оправдывает автоматически ни самого этого выбора, ни критериев, которыми он детерминирован. Однако такой анализ дает нам возможность увидеть все богатство рассуждений, которые привели к соответствующему решению, и его следствия, как ожидаемые, так и неожиданные. Без этого нельзя оценить ни важности, ни плодотворности этих рассуждений. Таким образом, на своем самом глубоком уровне концептуальные точки зрения рассматривают вопрос о закономерностях отдельного случая, а не вопрос о кодексе законов, то есть занимаются прецедентами, а не принципами. Следовательно, в конечном итоге генетические исследования не фиксируют совершенные ошибки, а устанавливают необходимый ход вещей, и в силу этого большая часть того, что известно под названиями «индуктивной логики», «теории подтверждения» и т.п., оказывается описанием действий, предпринимаемых после реализации необходимого хода вещей.


П. ФЕЙЕРАБЕНД

Нет информации

^ НАУКА VERSUS РАЦИОНАЛИЗМ1

…Критический рационализм, представляющий собой наиболее либеральную позитивистскую методологию, существующую в наши дни, либо на самом деле выражает некоторую осмысленную идею, либо является простой совокупностью лозунгов (таких как «истина», «профессиональная добросовестность», «интеллектуальная честность» и т.п.), предназначенных для запугивания боязливых оппонентов (ибо у кого хватит духа сказать во всеуслышание, что «истина» может быть несущественной или даже нежелательной?).

Нетрудно сформулировать стандарты рациональности, защищаемые попперианской школой.

Эти стандарты являются стандартами критики: рациональное обсуждение состоит в попытках критиковать, а не в попытках доказывать или делать вероятным. Каждый шаг, который защищает некоторую концепцию от критики и пытается спасти или «обосновать» ее, есть шаг в сторону от рациональности. Каждый шаг, делающий ее более уязвимой, приветствуется. Кроме того, рекомендуется не принимать идей, обнаруживших свои недостатки, и запрещается сохранять эти идеи перед лицом строгой и успешной критики, если нельзя предъявить подходящих контраргументов. Развивайте ваши идеи так, чтобы их можно было критиковать; безжалостно атакуйте ваши идеи, пытаясь не защищать их, а выявлять их слабые места; устраняйте их тот час же, как только эти слабые места выявились, - таковы некоторые правила, устанавливаемые нашими критическими рационалистами.

В естествознании критика связана с экспериментом и наблюдением. Содержание теории состоит из совокупности тех базисных утверждений, которые ей противоречат, это класс ее потенциальных фальсификаторов. Возрастание содержания означает возрастание уязвимости, поэтому теории с большим содержанием предпочтительнее теорий с меньшим содержанием. Возрастание содержания приветствуется, уменьшение содержания нежелательно. Теория, противоречащая признанному базисному предложению, должна быть устранена. Гипотезы ad hoc запрещаются, и т.д. и т.п. …

Суммируем эту часть попперианской доктрины: исследование начинается с проблемы. Проблема есть результат столкновения между ожиданием и наблюдением, которое, в свою очередь, сформировано ожиданием. Понятно, что это учение отличается от индуктивизма, в котором объективные факты входят в пассивное мышление и оставляют в нем свой след. Оно было подготовлено Кантом, Пуанкаре, Динглером и Миллем.

Формулирование проблемы требует ее решения. Решение проблемы означает изобретение теории, которая релевантна, фальсифицируема (в большей степени, чем любая из ее альтернатив), но еще не фальсифицирована…

Затем начинается критика теории, выдвинутой при попытке решить проблему. Успешная критика раз и навсегда устраняет теорию и создает новую проблему, а именно: а) требуется объяснить, почему теория была успешной и б) почему она оказалась несостоятельной. Для решения этой проблемы нам нужна новая теория, которая воспроизводит успешные следствия старой теории, отвергает ее ошибки и делает дополнительные предсказания, которых раньше не было. Таковы некоторые формальные условия, которым должна удовлетворять приемлемая наследница опровергнутой теории. Приняв эти условия, можно продвигаться вперед посредством предположений и опровержений от менее общих к более общим теориям и расширять содержание человеческого познания…

Можем ли мы исключить возможность того, что известная ныне наука, или «поиск истины» в стиле традиционной философии, превратит человека в монстра? Можно ли исключить возможность того, что это будет ущербный человек, превращенный в убогий, угрюмый, самонадеянный механизм, лишенный обаяния и чувства юмора? «Можно ли исключить возможность того, - спрашивает Кьеркегор, - что моя деятельность как объективного [или рационально-критического] наблюдателя природы ослабляет мою человеческую сущность?» Я полагаю, что ответ на все эти вопросы должен быть отрицательным и уверен в том, что реформа наук, которая сделает их более анархистскими и более субъективными (в смысле Кьеркегора), крайне необходима… Можно ли иметь известную нам науку и одновременно придерживаться правил критического рационализма, описанных выше? И на этот вопрос можно твердо и решительно ответить «нет».

Во-первых, мы видели, что реальное развитие учреждений, идей, практических действий и т.д. часто начинается не с проблемы, а с некоторой несущественной активности, например с игры, приводящей в качестве побочного эффекта к разработкам, которые впоследствии могут быть интерпретированы как решения неосознанных проблем. Нужно ли исключать такие разработки? И если мы исключим их, то не повлечет ли это серьезного уменьшения числа наших приспособительных реакций и ухудшения качества нашего процесса познания?

Во-вторых, строгий принцип фальсификации или «наивный фальсификационизм», как называет его Лакатос, уничтожил бы известную нам науку и никогда не позволил бы ей начаться.

Требование роста содержания также невыполнимо. Теории, вызывающие ниспровержение всеобъемлющей и хорошо обоснованной концепции и впоследствии занимающие ее место, первоначально ограничены весьма узкой областью фактов, некоторой совокупностью парадигмальных феноменов, которые поддерживают их, и весьма медленно распространяются на другие сферы…

Постепенно возникающий концептуальный аппарат теории начинает определять ее собственные проблемы, а прежние проблемы, факты и наблюдения либо оказываются забытыми, либо отстраняются как несущественные. Это совершенно естественное и бесспорное развитие. Почему, в самом деле, некоторая идеология должна ограничиваться старыми проблемами, которые имеют смысл только в рамках отброшенного контекста и которые теперь кажутся глупыми и неестественными? Почему она должна рассматривать «факты», которые привели к этим проблемам или играли роль в их решении? Почему бы ей не следовать своим собственным путем, изобретая свои собственные задачи и образуя свою собственную область «фактов»? В конце концов, предполагается, что универсальная теория должна иметь некоторую онтологию, которая детерминирует, что именно существует, и таким образом устанавливает область возможных фактов и сфер возможных вопросов. Развитие науки согласуется с этими рассуждениями. Новые концепции сразу устремляются по новым направлениям и с подозрением относятся к старым проблемам.

А там, где новые теории уделяют внимание предшествующим, они пытаются истолковать их фактуальное содержание описанным выше способом: с помощью гипотез ad hoc и аппроксимаций ad hoc, переопределения терминов или простого утверждения, что это содержание «следует из» новых фундаментальных принципов. Они «присоединяются к более старым программам, с которыми они явно несовместимы».

Результатом всех этих процедур оказывается интересная эпистемологическая иллюзия: воображаемое содержание более ранних теорий (которое представляет собой пересечение сохраняемых в памяти следствий этих теорий с заново осознанной областью проблем и фактов) сокращается и может уменьшиться до такой степени, что становиться меньше воображаемого содержания новых идеологий (которое образуется из реальных следствий этих идеологий плюс все те «факты», законы, принципы, которые привязаны к ним посредством гипотез ad hoc, аппроксимаций ad hoc или просто благодаря утверждению некоторого влиятельного физика или философа науки и которое, собственно говоря, принадлежат предшествующим идеологиям.

И, наконец, теперь мы совершенно отчетливо понимаем необходимость использования гипотез ad hoc: гипотезы ad hoc и аппроксимации ad hoc создают временную сферу контакта между «фактами» и теми частями новой концепции, которые кажутся способными объяснить их в будущем, по истечении некоторого времени и после добавления некоторого дополнительного материала. Они уточняют возможные экспланансы и экспланандумы и благодаря этому детерминируют направление будущих исследований. Они могут сохраниться навсегда, если новая структура остается отчасти незавершенной (что и произошло с квантовой теорией, которой были нужны классические понятия для того, чтобы стать полной теорией). Или же они включаются в новую теорию в качестве теорем, приводящих к переопределению базисных терминов предшествующей идеологии.

Суммируем. Куда ни посмотришь, какой пример ни возьмешь, видишь только одно: принципы критического рационализма (относиться к классификациям серьезно; требовать роста содержания, избегать гипотез ad hoc; «быть честным», чтобы это ни означало и т.п.) и, соответственно, принципы логического эмпиризма (быть точным; основывать наши теории на измерениях; избегать неопределенных и неустойчивых идей и т.п.) дают неадекватное понимание прошлого развития науки и создают препятствия для ее развития в будущем… То, что в сравнении с такими законами представляется как «расплывчатость», «хаотичность» или «оппортунизм», играло очень важную роль в разработке тех самых теорий, которые сегодня считаются существенными частями нашего познания природы. Эти «отклонения» и «ошибки» являются предпосылками прогресса. Они позволяют выжить в сложном и трудном мире, в котором мы обитаем; они позволяют нам оставаться свободными и счастливыми деятелями. Без «хаоса» нет познания. Без частого отказа от разума нет прогресса. Идеи, образующие ныне подлинный базис науки, существуют только потому, что живут еще предрассудки, самонадеянность, страсть - именно они противостоят разуму и по мере возможности проявляются. Отсюда мы должны заключить, что даже в науке разум не может и не должен быть всевластным и должен подчас оттесняться или устраняться в пользу других побуждений. Нет ни одного правила, сохраняющего свое значение при всех обстоятельствах, и ни одного побуждения, к которому можно апеллировать всегда.

Теперь мы должны вспомнить, что этот вывод был получен при условии, что наука, которую мы знаем сегодня, остается неизменной и что используемые ею процедуры детерминируют также и ее будущее развитие. Если наука дана, то разум не может быть универсальным и неразумность не может быть исключена. Эта характерная особенность науки является серьезным свидетельством в пользу анархистской эпистемологии. Однако и наука не священна. Ограничения, которые она налагает (а таких ограничений много, хотя их не всегда легко сформулировать), вовсе не являются необходимыми для создания стройных и плодотворных концепций относительно мира. Существуют мифы, существуют догмы теологии, существуют метафизические системы и множество иных способов построения мировоззрения. Ясно, что плодотворный обмен между наукой и такими «ненаучными» мировоззрениями нуждается в анархизме даже в большей мере, чем сама наука. Таким образом, анархизм не только возможен, но и необходим как для внутреннего прогресса науки, так и для развития культуры в целом. В конце концов, именно Разум включает в себя такие абстрактные чудовища, как Обязанность, Долг, Мораль, Истина и их более конкретных предшественников, богов, которые использовались для запугивания человека и ограничения его свободного и счастливого развития.

sochinenie-razmishlenie-nauchno-tehnicheskij-progress-za.html
sochinenie-scenarij.html
sochinenie-skazki-eto-produkt-tvorchestva-cheloveka-v-kotorom-on-otrazhaet-svoyu-vnutrennyuyu-sushnost-analiziruya-sochinennuyu-rebenkom-ili-vzroslim-skazku-mozhno-rasshifrovat-ego-problemi-pomoch-ih-reshit.html
sochinenie-stihov-kartochki.html
sochinenie-uchenici-10-b-klassa-pakrushovoj-alyoni-.html
sochinenie-v-862-godu-varyag-ryurik-priglashennij-slavyanami-na-knyazhenie-prishel-k-ilmenyu-on-obnovil-starij-gorod-postroennij-zdes-do-nego-dal-emu-novoe-imya-novegorod-i-sel-v-nem-knyazhit.html
  • testyi.bystrickaya.ru/7-okazanie-pervoj-medicinskoj-pomoshi-osnovi-uhoda-za-bolnimi.html
  • notebook.bystrickaya.ru/ioso-rao-stranica-10.html
  • reading.bystrickaya.ru/kurs-2-semestr-lektor-kochetov-yurij-andreevich.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-uchebnoj-disciplini-dlya-podgotovki-magistra-po-napravleniyu-081100-68-gosudarstvennoe-i-municipalnoe-upravlenie.html
  • urok.bystrickaya.ru/programma-disciplini-teoriya-perevoda-dlya-studentov-napravleniya-031100-lingvistika-stepen-bakalavr-lingvistiki.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/mova-yak-zasb-materal-formuvannya-ta-stanovlennya-osobistost-lyudini.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/rasshirenie-ven-ozadachah-medicini.html
  • universitet.bystrickaya.ru/tema-7-dokumentaciya-i-inventarizaciya-uchebno-metodicheskij-kompleks-chast-idlya-slushatelej-programmi-mva-master.html
  • college.bystrickaya.ru/209-po-delu-o-proverke-konstitucionnosti-zemelnogo-kodeksa-rossijskoj-federacii-v-svyazi-s-zaprosom-murmanskoj-oblastnoj-dumi-postanovlenie-konstitucionnogo-suda-rf-ot-23-aprelya-2004-g-8-p-sz-rf-2004-18-st-1833.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/diskurs-mezhdisciplinarnoe-yavlenie-vperevode-s-francuzskogo-oznachaet-rech-ego-sravnivayut-s-tekstom-diskurs-rech-dejstvuyushaya-razvivayushayasya-rech-zdes-i-sejchas-diskurs.html
  • grade.bystrickaya.ru/nauchno-metodicheskij-zhurnal-iskusstvo-vsyo-dlya-uchitelya-izdatelskoj-gruppi-osnova.html
  • desk.bystrickaya.ru/po-vvedenie-v-yazikoznanie.html
  • literatura.bystrickaya.ru/sh-kadrovoe-dokumentacionnoe-administrativno-hozyajstvennoe-i-informacionnoe-obespechenie.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/pravovaya-osnova-deyatelnosti-bibliotek.html
  • thesis.bystrickaya.ru/proekt-sozdanie-sistemi-podderzhki-talantlivih-detej-pasport-programmi-razvitiya-shkoli-pasport-mou-fominskaya.html
  • klass.bystrickaya.ru/62-sposob-proverki-organizacii-zashiti-informacionnih-resursov-isir-na-osnove-trebovanij-normativnogo-obespecheniya-ib.html
  • uchit.bystrickaya.ru/teoriya-socialnoj-raboti-stranica-5.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/povishennij-uroven-srednego-professionalnogo-obrazovaniya-stranica-4.html
  • crib.bystrickaya.ru/ii-analiz-rezultatov-gosudarstvennoj-itogovoj-attestacii-vipusknikov-ix-klassov-obsheobrazovatelnih-uchrezhdenij-chelyabinskoj-oblasti-po-istorii-2010-goda.html
  • literature.bystrickaya.ru/dlya-informacionnoj-podgotovki-shkolnikov-k-ispolzovaniyu-sredstv-i-resursov-ios-v-uchebnoj-deyatelnosti.html
  • zadachi.bystrickaya.ru/roman-istoriya-odnogo-goroda-me-saltikova-shedrina-istoriya-rossii-v-zerkale-satiri.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-3-tehnologiya-sozdaniya-komandi-10-shagov-zinkevich-evstigneeva-t-d-frolov-d-f-grabenko-t-m.html
  • uchit.bystrickaya.ru/tema-4-dinamika-kratkij-kurs-lekcij-po-discipline-osnovi-tehnicheskoj-mehaniki-razdel-1-statika.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/pravovoe-polozhenie-uchastnikov-rinka-cennih-bumag.html
  • literature.bystrickaya.ru/diplomnaya-rabota-komarovoj-anni-mihajlovni.html
  • reading.bystrickaya.ru/kurs-i-visshee-gorod-specialnost-06-15-marketing-zimnyaya-sessiya.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/tehnicheskoe-zadanie-na-izgotovlenie-i-postavku-podarochnogo-izdaniya-kniga-domostroj-perevod-n-borisovoj.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/socialnaya-harakteristika-programma-razvitiya-sistema-dovuzovskoj-podgotovki-v-modeli-vzaimodejstviya-shkola-vuz-omsk-2006.html
  • writing.bystrickaya.ru/blagoveshenskij-ivan-alekseevich-general-lejtenanta-al-vlasova.html
  • abstract.bystrickaya.ru/2tele-i-radio-efiri-tekst-3-informacionnie-agentstva-monitoring-21-12-2011.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/sekciya-4-istoriya-vozniknoveniya-verovaniya-pravoslavnoj-cerkvi.html
  • writing.bystrickaya.ru/gosudarstvennoe-regulirovanie-logisticheskoj-deyatelnosti.html
  • znanie.bystrickaya.ru/42-upravlenie-etnicheskim-konfliktom-programma-k-gosudarstvennomu-ekzamenu-napravlenie-040300-konfliktologiya.html
  • assessments.bystrickaya.ru/bugaev-a-f-globalnaya-ekologiya-stranica-9.html
  • thesis.bystrickaya.ru/programma-finansovie-rinki-i-finansovij-inzhiniring-napravleniya-ekonomika-cel-programmi.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.